Игорь Росоховатский - Законы лидерства [Журнальная версия]

– Не подумай, что сдуру треплюсь, – горячо зашептал дядя Вася. – Ещё до отравления обезьянки Тома примечал я такие дива. Однорядь слышу: кто-то в виварии стучит железом по железу. А я только оттуда и знаю, что там сейчас ни одного человека нет. Шасть в виварий – а там подле автопоилки железный прут валяется. Которым я кран доворачиваю на ночь. Ему положено в ящике под краном лежать. Как он оттуда вылез? Можешь сказать? – Он хмуро посмотрел на меня и продолжал: – А уже после смерти обезьянки Тома и опять же при полном безлюдье кто-то банку с хлорофосом открыл…

– Чего же вы раньше об этом не сообщили, дядя Вася? – спросил я равнодушно.

– А кто мне поверит? Скажут: с пьяных глаз почудилось. Одолели черти святое место.

Это был как раз тот вывод, к которому пришёл и я.

– Большое спасибо, дядя Вася, за сообщение, – быстро проговорил я, но он предостерегающе поднял указательный палец:

– Не спеши поперёд батька, не всё ещё сказано. Не только в том дело, что Виктор Сергеевич много знал. Он вообще особенный был из всех коллег. Смекаешь? Добрый. Справедливый. Я вот его и не попросил бы, а он ко мне сам подходит и говорит уважительно: «Комната вам, коллега, в общежитии выделена. Отдельная. Чтобы, значица, дочку забирали из детдома хотя бы на праздники. При ней, надеюсь, пить не будете». И верьте мне, Пётр Петрович, при дочке я никогда, ни в одном глазу. Он надеялся, что и совсем пить брошу. И разве только ко мне он так? Разве коллегу мово Юрку не он спас? – Я всё ещё не понимал, куда он клонит, зачем всё это рассказывает. Дядя Вася заглянул мне в глаза, покрутил головой: – Да не отсюда он, понимаешь? Доброта при силе – редчайший дар. Такие теперь и не рождаются вовсе на Земле. Его тоже оттуда к нам забросили невесть для чего, понимаешь? Может, им планета наша понадобилась. А он нас, грешных, пожалел, полюбил. Уничтожать не захотел. Наоборот. Вот они его и того…

– Ну что ж, дядя Вася, при отсутствии убедительных версий возможна и такая. А вам бы отдохнуть надо… Кстати, я вам в наш профилакторий путёвку устрою.

Он вскинулся:

– Понятно, – оцарапал меня острым косящим взглядом. Мотнул головой: – Ладно, бог вам судья, Пётр Петрович, а Виктор Сергеевич считал вас своим учеником. А кому учитель поперёк горла стал, тот и ученика опасается. Так вот…

– Извините, дядя Вася, меня в лаборатории ждут. Потом договорим.

Но он схватил меня за рукав, насильно удерживая, и торопясь зашептал:

– Слушай наиглавнейшее, Пётр Петрович. Теперь, опосля того, как они Виктора Сергеевича убрали, – за тобой очередь. Прошу, не ходи в виварий один. Не шути с огнём. В ино место дорога широка, да оттуда узка. Не ходи…

Следователь Шутько не заставил себя долго ждать. Он появился в лаборатории как-то незаметно, несмотря на немалый свой рост, поговорил с профессором, с Таней, потом подошёл ко мне.

– Совсем ненадолго оторву вас от дела, Пётр Петрович. Вы упомянули в прошлый раз, что в тот день, когда погиб шимпанзе, слышали в виварии шаги…

– Я употребил тогда слово «почудилось». А на самом деле никого в виварии не оказалось. Кроме животных, разумеется.

– Договорились – шаги почудились. Только шаги?

– Нет. Показалось, будто включили транспортёр, открывали дверь клетки. Но в институте постоянно работают механизмы: кондиционеры, насосы…

– Всё же те звуки чем-то отличались от обычных? Иначе вы бы их не выделили.

Пожалуй, вторую фразу он сказал не столько для меня, сколько для себя, в раздумье.

– Допустим. Но это могли быть какие-то перебои в работе тех же кондиционеров. Напоминаю, когда я заглянул в виварий, там никого из людей не было.

– Никто не мог спрятаться?

– Разве что в клетке. Но вряд ли нашим подопытным, а значит, и ему это понравилось бы.

– А где-нибудь за клеткой?

– Исключено. Я и о клетке просто пошутил. Коридоры и вообще вся площадь вивария хорошо просматриваются.

– Да, я убедился в этом, – подтвердил следователь и, словно извиняясь, добавил: – Но, как бы то ни было, шимпанзе был отравлен. А затем там же убили человека.

– Убили? Это установлено точно? – спросил я.

– Абсолютно точно. На груди трупа обнаружены кровоподтёки. Его толкнули в грудь, и он, падая, ударился головой о прутья клетки. Толчок и удар были такой силы, что треснул череп.

К горлу подкатился ком тошноты. Кто мог поднять руку на него? Отдавал ли себе отчёт, на кого замахивается? Знал ли, чего лишает других людей и самого себя?

– В виварий есть другой ход, – напомнил следователь.

– Конечно. Со двора. Им часто пользуются. Но после рабочего дня его закрывают.

– Мы проверяли. Дверь была заперта. И всё же кто-то проник в виварий.

– Разве что инопланетянин…

– Не понял смысла вашей шутки.

Я рассказал о дяде Васе и его предупреждении. Следователь, однако, отнёсся к «догадке» дяди Васи и особенно к тому, что он просил меня одного не ходить в виварий, серьёзнее, чем я предполагал. Он даже уточнил, в каких именно словах дядя Вася предостерегал меня. На прощание сказал:

– Предупреждением не всегда следует пренебрегать, Пётр Петрович…

Я поинтересовался потом у Тани, о чём говорил следователь с ней.

– Спрашивал, кто бывает в виварии. А с тобой почему так долго беседовал? Опять «просвещался»?

Я пересказал ей наш разговор, кроме заключительной фразы. Таня восприняла его, как я и ожидал.

– Всё-таки убийство. Предчувствие не обмануло. Я снова заглянул ей в глаза. В них были растерянность и страх.

– Ты кого-то подозреваешь?

Она отрицательно покачала головой.

– Вот если бы обезьяны могли говорить… Знаешь, я замечала, что они тоже чего-то боятся…

Я уже понял, что она хочет сказать.

– Послушай, Таня, – зашептал я так возбуждённо и громко, что профессор оглянулся на нас, – ещё раз попробую поговорить на языке жестов с Опалом. А вдруг что-то прорежется?

У меня оставалась слабая надежда на то, что полиген Л всё-таки сработает хотя бы в пределах «обезьяньей азбуки». Ведь учёным удавалось обучить и обычных шимпанзе многим жестам, входящим в язык глухонемых. И я добился некоторых успехов в обучении Опала. Непосредственно перед кормёжкой я брал руку шимпа и похлопывал его по животу. Через пять-шесть повторений он усвоил этот жест, означающий «хочу есть», и воспроизводил его. Опал усвоил ещё жест «давай играть», научился приветствовать меня поднятием руки. Но дальше обучение пошло туго. Я переживал это как сокрушительную неудачу с полигеном Л. Только поддержка Виктора Сергеевича спасала меня от полного разочарования.

А затем у коров и овец полиген Л стал давать обнадёживающие результаты, и у меня возникла надежда на то, что спустя некоторое время он сработает и у шимпанзе. И вот сейчас отчаянная надежда проклюнулась снова. Ведь если бы ожидаемое «чудо» произошло, то, усвоив язык жестов, Опал мог бы «рассказать», что происходило в виварии…